Атомная медицина касается каждого!

России нужен медицинский атомный проект! Что такое атомная медицина и почему она касается каждого? Профессор Валерий Александрович Костылев, президент ассоциации медицинских физиков России (АМФР) дал интервью нашему изданию в преддверии III евразийского конгресса по медицинской физике и инженерии.

Вот несколько фактов:

· Отставание России от развитых стран в области лучевой диагностики и ядерной медицины составляет около 30 лет.
· В развитых странах в среднем 80% нуждающихся пациентов могут получить самую качественную помощь. У нас эти цифры (по оценкам АМФР) составляют в области диагностики – 10% , а в лучевой терапии 3%.
· Если сравнивать с США, то у нас ускорителей в 44 раза, медицинских физиков в 35 раз, а радиотерапевтических центров в 17 раз меньше. Так, у нас 140, а у них 2500 радиотерапевтических отделений. И из этих 140 у нас 75% - это жалкие бараки с аппаратурой 30-летней давности.
· В РФ только 30% всех онкологических больных вообще получают лучевое лечение. Но из этих 30% порядка 90% получают плохое лечение. Адекватное лечение могут обеспечит только 4-5 клиник в стране. И соответственно, только 3% онкологических пациентов получают адекватное лучевое лечение.
· Атомная медицина, включая лучевую терапию, лучевую диагностику и ядерную медицину, обслуживает широкий круг заболеваний и касается практически 100% населения.

Интервью

Ред. Давайте поговорим не конкретно о приближающемся конгрессе, а вообще о конгрессах и медицинской физике, причем не с точки зрения профессионального интереса, а с точки зрения общественного интереса. Что по этой теме следует знать гражданам, как пациентам, так и не пациентам, а также политикам и руководителям здравоохранения? В чем заключается необходимость развития медицинской физики? Почему вообще Вы решили такие конгрессы проводить? Я так понимаю, что это именно Ваша инициатива, и именно Ваша организация АМФР является координатором.

В.К. Вообще-то можно сказать, и я, и мои многие коллеги как медицинские физики и Ассоциация медицинских физиков как организация родились здесь, в Онкоцентре (Российский онкологический научный центр им.Н.Н.Блохина РАМН). Придя сюда «по зову ума и сердца» из МИФИ еще более 40 лет назад студентами, мы выполнили здесь дипломные работы, полюбили медицину и остались здесь работать с врачами. Некоторые защитили потом кандидатские и докторские диссертации в МИФИ по экспериментальной физике. Нам нравится заниматься именно клинической (онкологической) физикой, работать в клинике, сражаться со злокачественными опухолями вместе с врачами, и при этом чувствовать себя «фронтовиками» (а не тружениками тыла), осознавать свою прямую причастность к лечению и спасению онкологических больных. Мы практически с первых шагов активно развивали научную и образовательную деятельность в области медицинской физики в России. Кроме нас этим практически серьезно никто не занимался. И вот где-то в 1991 году сначала в Обнинске, а затем в 1993 году в Онкоцентре мы провели первые конференции. Но это были еще не Конгрессы. Это были учредительные конференции по медицинской физике. Потом через каждые 2 года мы проводили на базе Онкоцентра такие конференции с разными названиями в основном с уклоном в онкологию. Пока, наконец, не поняли, побывав на Западе на Всемирных и Европейских Конгрессах по медицинской физике и инженерии, что необходимо и в Евроазиатском регионе тоже проводить такого рода конгрессы. Мы возглавили это дело, поскольку в этом регионе больше некому было взять на себя такую инициативу и ответственность. В 2001 году мы провели такой первый конгресс. Соорганизаторами конгресса стали, кроме АМФР, МГУ, а сопредседателями - В.А. Садовничий и М.И. Давыдов. Потом был второй конгресс в 2005 году. И вот сейчас мы проводим 3-й конгресс в 2010 году. Проходит его открытие и основная пленарная часть с участием мировых светил в области медицинской физики и наших академиков, которые в основном работают в разных областях физики и ведут разработки для медицины.

Поэтому доклады этих академиков больше, например, такого плана «Акустика в медицине», «Лазеры в медицине», «Медицинская биофизика», «Нанотехнологии» и т.п.

Ред. Но они имеют прямое применение в медицине?

В.К. Да, конечно, но «главная» медицинская физика все-таки подразумевает постоянную работу непосредственно в клиниках с врачами, а не разработки для медицины в стороне от нее. Хотя, естественно, без фундаментальной составляющей ни медицинская физика, ни сама медицина развиваться не могут.

Ред. А вот это следующий вопрос. А что такое медицинская физика? Что она включает и что она охватывает?

В.К. Она настолько же широка, как широки и медицина, и физика вместе взятые. Это так называемое «сочетание из m по n» (в математике есть такое понятие), и это какое-то огромное число. Ну, например, m – это количество направлений в медицине (определяемое числом органов, систем, заболеваний, методик) и n – количество направлений в физике. А их сочетание дает бесконечное количество комбинаций. И поэтому медицинская физика именно бесконечна. Когда смотришь программы Конгрессов на Западе, то там одних секций большое множество и участвует там более 6000-7000 человек в этих Конгрессах. Но мы пока собираем порядка 1000 человек на этом Конгрессе, а на отдельных конференциях мы собираем по 300 человек. Основная задача медицинской физики и медицинских физиков – лечение больных вместе с врачами. Иногда их называют клиническими физиками, виртуальными хирургами, онкологическими физиками. Это потому что они чаще работают в онкологии. Виртуальные хирурги, потому что они фактически проводят все измерения, планируют и моделируют ситуацию лечения и облучения и рассчитывают все с помощью компьютеров, а врач потом, как говорится, это все благословляет и реализует на больном, т.к. именно он обязан принимать окончательное решение и за все отвечает.

Ред. Так медицинская физика и инженерия – это любая аппаратная диагностика, любое аппаратное лечение и все приборы, которые используются в медицине?

В.К. Да, но так сложилось в медицине, что медицинская физика и инженерия – это разные вещи. Инженерия больше занимается «железом», т.е. приборами. Она их создает, настраивает и чинит, а медицинская физика больше занимается технологиями. Она измеряет, рассчитывает, планирует, гарантирует безопасность и качество лечения и диагностики. Медицинская физика ближе к врачу и пациенту, чем к железу, а медицинская инженерия ближе к железу. Например, у нас есть группа инженеров, которые чинят оборудование, и они очень важны. От них зависит работоспособность аппаратуры, а от медицинских физиков, как и от врачей, зависит, в конце концов, качество лечения больного и точность диагностики с помощью этих технологий и аппаратов.

Ред. Можно ли попросить Вас дать четыре определения, они нам в дальнейшем пригодятся. Радиационная онкология – что это такое?

В.К. Радиационная онкология – это практически та же лучевая терапия. Но лучевая терапия – это более широкое понятие, и ее можно использовать не только в онкологии. Можно, например, лечить шпоры, воспаления и др. Существуют сейчас методы лучевого лечения в кардиологии. Но на 99% лучевая терапия применяется в онкологии, и здесь она называется радиационной онкологией. Это использование ускорителей, гамма-аппаратов, других аппаратов и радиоактивных источников для лучевого лечения.

Ред. То есть это облучение радиоактивными частицами?

В.К. Да, совершенно верно – облучение. Подразделяют ионизирующее излучение и неионизирующее. В основном мы используем ионизирующее излучение. К ионизирующим относят фотонные, электронные, протонные и пр. А неионизирующие – это лазеры, ультразвук, СВЧ, гипотермия, гипертермия, магнитные поля, ионы, нейтроны. Они у нас помогают ионизирующим воздействиям, а также играют и самостоятельную роль.

Ред.. Следующий вопрос – что такое лучевая диагностика и ядерная медицина.

В.К. Лучевая диагностика – это рентген, ультразвуковая диагностика, КТ, МРТ, т.е. наиболее распространенные сегодня виды медицинской визуализации. В ядерной медицине речь идет об использовании различных открытых радионуклидов, меченых ими радиофармпрепаратов и для диагностики, и для лечения. Например, для радионуклидной диагностики используют однофотонную эмиссионную томографию (ОФЭКТ) и позитронно-эмиссионую томографию (ПЭТ). Лечение радиоактивным йодом, стронцием и другими радиофармпрепаратами – это радионуклидная терапия.

Ред.. Недавно Вы говорили о протонных ускорителях.

В.К. Протоны и ионы – это лучевая терапия или радиационная онкология самого высокого уровня. Она дает преимущества по сравнению с фотонной терапией для 30% случаев. Но сегодня из-за более высокой стоимости и сложности это еще экзотика.

Ред. Задам вопрос об организации и развитий российской радиационной онкологии и консолидация профессионального сообщества. Это вопрос, который представляет наибольший общественный интерес. Как бы Вы оценили, например, обеспеченность среднего российского пациента возможностями диагностики, которые мы перечислили, и лечения, по сравнению с его собратьями по несчастью из других стран.

В.К. Все познается в сравнении. В сравнении с собратьями из развитых стран мы отстаем в этом плане лет на 30. В развитых странах в среднем 80% нуждающихся пациентов могут получить самую качественную помощь. У нас эти цифры (по оценкам АМФР) составляют в области диагностики – 10% , а в лучевой терапии 3%.

Ред. Мы отстаем по количеству?

В.К. Не только. Мы отстаем во всем, и по количеству, и по качеству оборудования, по количеству и по квалификации кадров, по эффективности использования соответствующих технологий. Например, если сравнивать с США, то у нас ускорителей в 44 раза меньше, медицинских физиков в 35 раз маньше, а радиотерапевтических центров в 17 раз меньше. Так, у нас 140, а у них 2500 радиотерапевтических отделений. И из этих 140 у нас 75% - это жалкие бараки с аппаратурой 30-летней давности. Даже если им привезут и поставят что-то новое, то специалисты для этого совершенно непригодны. И учить их придется как минимум лет 10. Таким образом, простой заменой оборудования этот вопрос не может быть решен. Конечно, спасибо, как говорится, Правительству /(и партии), что наконец-то поняли, что надо закупать и модернизировать, но делать-то все надо по уму. То, что делается сейчас - это просто разбрасывание и разворовывание денег. Потому что реально это оборудование работать не будет. Вся подготовительная работа и последующая эксплуатация делается медицинскими физиками и инженерами. А этих кадров в принципе нет.

Ред. Если мы в 17 раз отстаем от США по количеству центров, означает ли это, что в 17 раз меньший процент наших онкологических пациентов могут получить лучевое лечение?

В.К. Не в 17, а в 30 раз, т.к. мы отстаем не только по количеству центров, но и по их качеству. У нас только 30% всех онкологических больных вообще получают лучевое лечение. Но из этих 30% порядка 90% получают плохое лечение. Адекватное лечение могут обеспечит только 4-5 клиник в стране. И соответственно только 3% онкологических пациентов получают адекватное лучевое лечение.

Ред. А у нас есть такое понятие как стандарты оказания помощи по части лучевой диагностики и лечения? Оно ведь должно быть как-то прописано?

В.К. По этой части стандартов нет. Есть понятие, что они нужны. Разговоры ведутся. Также как понятие, что нужны медицинские физики – разговоры ведутся, но ни Минздрав, ни какая другая правительственная организация или структура этим всерьез не занимаются, пока идут одни разговоры.

Ред. Скажите, а как финансируются упомянутые процедуры? Есть ли достаточное финансовое покрытие в системе ОМС?

В.К. Ну конечно, нет. Но дело не только в страховом покрытии. Вкладываемые сейчас средства в сумме – это плацебо для России. Это не лечебная доза. У нас лучевая терапия очень больна. Очень запущена эта болезнь. И врачи, и все другие культурные люди понимают, что для лечения нужна определенная доза лекарств. Если ее дать, условно говоря, в 10 раз меньше, то эффекта не жди. Сейчас вроде бы начали финансировать и закупать оборудование. Но, во-первых, оно используется только на 10%. А во-вторых, эта «доза денежных лекарств» слишком мала, чтобы «излечить болезнь» нашей лучевой терапии.

Ред. Насколько я понимаю, помимо всего прочего страна сидит на игле и очень зависит от импорта, а наверняка страны-экспортеры поставляют нам уже устаревшие для них вещи. И, кроме того, навязывают еще и дорогой сервис. Это правильно?

В.К. Ну, почти. На игле мы, конечно, сидим, но я не сказал бы, что мы получаем устаревшее оборудование. Западные фирмы по всему миру, в том числе и к нам, поставляют то же самое.

Ред. Просто есть отрасли, где делается это очень четко. Последнее поколение только себе, а предпоследнее можно и продать.

В.К. Не в этом вопрос. Естественно, мы идем с неким опозданием. Но даже то, что у нас появляется, мы не в состоянии освоить и эффективно использовать из-за плохой организации и отсутствия квалифицированных кадров. Это главное.

Когда я своим коллегам в Европе и в Штатах говорю, сколько у нас стоит ускорительный комплекс, они удивляются. Это у нас стоит в 2, а иногда и в 3 раза дороже, чем у них. Это происходит за счет всевозможных барьеров и коррупции. На этом хорошо наживаются, конечно, и зарубежные, и наши посреднические фирмы. Так что это практически игла.

Ред. Есть ли в профессиональном сообществе понимание, как эту ситуацию можно изменить радикальным образом? Например, можно ли все-таки слезть с иглы и начать отечественное производство диагностического и лечебного оборудования?

В.К. Есть, безусловно. Вот именно в профессиональном сообществе есть это понимание. Но, к сожалению, мнение профессионального сообщества руководителями страны реально не учитывается. Довлеет мнение отдельных деловых товарищей, которые захватили власть в этом деле. Я бы сказал, торгашей. Иногда для прикрытия приглашают отдельных легко управляемых ученых, которые особенно не выступают и не критикуют, а говорят, что «Все хорошо, прекрасная маркиза!»

Ред. И своим присутствием легимитизируют все, что происходит?

В.К. Да, да. Я их называю «фиговым листочком». Они как бы служат этим листочком для прикрытия срама. Есть, конечно, люди, которые не желают выступать в роли фигового листочка, но таких немного. А понятие что делать, безусловно, есть. Ассоциация медицинских физиков, в частности, уже давно разработала и направляла во все инстанции и руководству страны концепцию развития атомной медицины в целом, которая включает и лучевую терапию, и ядерную медицину, и лучевую диагностику. Раздельно эти три области развивать нельзя. Они настолько крепко связаны между собой, что не продвинешь лучевую терапию, если, например, не будет параллельно развиваться ядерная медицина. Это аксиома. Мы называем этот проект «Медицинским атомным проектом». Сравнивая это в какой-то степени с исторически хорошо известным атомным проектом по созданию атомной бомбы и атомной энергетики у нас во главе с Курчатовым и другими знаменитыми советскими физиками-атомщиками. Как известно, аналогичный атомный проект был и в США.

Ред. То были военные проекты, а теперь нужен такого же масштаба, только гражданский.

В.К. Даже большего масштаба.

Ред. А если, например, сложить все расходы, которые Правительство затратило на закупку импортного оборудования, эти средства сравнимы с теми, что необходимы для подъема отечественных производств?

В.К. Нет. Сейчас уже необходимо больше: с каждым годом цена необходимых инвестиций растет, потому что растет отставание. Если бы мы начинали вкладываться 10 лет назад, то, наверное, хватило бы.

Ред. И Вы в своем проекте учитываете развитие производственной базы, и подготовку кадров, и все остальное?

В.К. Да, это то, чем занимается Ассоциация медицинских физиков – мы охватываем все, потому что мы объединяем и производителей, и разработчиков, и университеты, и клинических физиков.

Ред. Другого такого же организма, пожалуй, и нет, кто был бы способен в комплексе все это понять.

В.К. В том-то и дело. И когда я узнаю о каких-то посылах от Минздравсоцразвития, от Минобрнауки, от Роснано, от Ростехнологий или от Росатома, то это какие-то местечковые варианты, это локальные, точечные проекты. Они не решают проблемы, и не решат. Там более, что часто руководят ими люди недостаточно компетентные. Крупные и сложные проекты должны управляться крупными учеными.

Ред. Теми, кто понимает…

В.К. Да, и осуществляться теми организациями, где больше компетентных мозгов. К сожалению, планируемые проекты в Обнинске, в Томске, в Димитровграде вызывают у научной, медицинской и медико-физической общественности большие сомнения. Потому что руководство ими захватили деловые, но никому не известные люди, раздули авантюрные глобальные проекты. Их невозможно в наших условиях сейчас реализовать (тем более так, как они осуществляются), и они на 90% работать не будут. Деньги будут выброшены и разворованы. Ленточку перережут, а дальше «либо шах помрет, либо осел сдохнет», и никто за это не ответит.

Ред. По сути, у нас страна опять выступает донором для производителей иностранного оборудования, а граждане по-прежнему не получают адекватной медицинской помощи.

В.К. Совершенно верно. И вряд ли получат, потому что все проекты организуются из рук вон плохо. Например, осуществляется техническая модернизация лучевой терапии в онкологических учреждениях. Проходит просто раздача ежегодно десяти регионам по полмиллиарда на закупку ускорительных и других аппаратов. Эти проекты абсолютно не проработаны. Нет научного обоснования, не готовятся кадры, нет нормативно-правовой базы. Просто компетентных ученых там близко нет. Конечно, все это не будет работать.

Ред. Наверняка, есть проблемы даже растаможить?

В.К. Дело не в растаможке. Для того, чтобы работать и лечить больных на этих аппаратах, нужны и законодательная база, и нормативы, а их нет. Нет современных, имеющиеся давно устарели, а работать без этого мы в принципе не имеем права. Аналогичная ситуация в нашей области с аттестацией специалистов, сертификацией, лицензированием и т.д. А кто все это должен придумывать и разрабатывать? Ученые, специалисты по конкретным разделам атомной медицины, технологиями и оборудованию. А они у нас есть? Вот кто-то у нас предлагает создать магнитно-резонансный томограф на 1,5 или даже на 3 тесла. А кто у нас будет это делать? А где у нас специализирующиеся на этом производства? А откуда все это возьмется, когда нет школ, нет научных лабораторий и институтов. Это все надо создавать, значит? Создавать нужно целую отрасль. Порядка, я так, прикидываю, под 40 заводов и десятки НИИ, огромное количество лабораторий, которые будут работать на эту отрасль. Это практически то же, что было при прошлом атомном проекте в стране. Надо замахиваться на медицинский атомный проект, как мы его называем. Он был нами предложен, и разработана его концепция. Он рассчитан на 20 лет, но при условии вложения во все дела – и в клинику, и в науку, и в образование, и в производство порядка 4 триллионов рублей. Дана реальная экономическая оценка. Мы это сделать можем. Надо сегодня начинать, а если мы начнем через 5 лет, это будет раза в полтора дороже. Если через 10 лет, будет в 2 раза дороже. А если бы мы начали это лет 10 назад, тогда бы мы вообще не отставали. А так - отставание нарастает, и ситуация усугубляется.

Ред. И Вам пока не удалось довести свою точку зрения до тех, кто принимает решение?

В.К. Она вроде бы однажды года 2-3 тому назад дошла до самого верха. Поняли, что что-то надо делать. Организовали тогда под эгидой ген.директора Курчатовского института Ковальчука рабочую группу. И я туда вошел. И моих коллег туда ввели. Но линию навязывали специалисты из Курчатовского института и ИТЭФ, т.е. люди, далекие от клиники. Естественно, они в основном делали упор на развитие науки и производства. Мы были не против. Но говорили, что поднимать-то надо не только науку и производство. Надо же в первую очередь поднимать клиники. Вот сегодня мы закупаем по импорту очень хорошую, но очень сложную технику, а клиники не готовы ее использовать. И если мы сами, пытаясь вырваться вперед, создадим что-то такое же или что-то еще более сложное, а клиники не будут в состоянии это переварить, не подтянутся, не созреют, не будут иметь специалистов и других условий, то для кого это нужно? А главное, больные гибнут сегодня, и они не могут ждать, пока мы начнем производить что-то отечественное. На это потребуется не менее 10 лет.

Т.е. поднимать надо все одновременно. Иначе ничего не выйдет. Я критиковал, даже начал ругаться. Мои коллеги врачи пассивно меня поддерживали, потому что не так владеют вопросом как я, а другие (это представители Курчатовского института, ИТЭФ и Росатома) защищали свои финансовые, научные и производственные интересы. А я кричал: «Ребята! Что ж вы, клинику-то забыли? Что ж вы про больных-то забыли?! Что же вы все о деньгах, да о деньгах?»

И в итоге, конечно, «гора родила мышь», потому что большинство было неправильно настроено. Была сделана плохая концепция. Я ее, естественно, подписал, чтобы не обижать друзей. Ну, а сам потом в течение некоторого времени сделал свою концепцию и послал ее в Правительство. А она потом оттуда спустилась академику вице-президенту РАН Анатолию Ивановичу Григорьеву. Он пригласил меня, я приехал, а он держит эту мою концепцию. Это был вариант вот этой медицинской атомной стратегии, был тут предыдущий. Я каждый раз развиваю ее и обновляю, естественно: время идет. Он говорит: «Это все, конечно, здорово, это все правильно, но кто будет этим заниматься? Нужно, чтобы кто-то как минимум на уровне вице-премьера это возглавил». Правильно ухватил. Это проект именно на уровне проектов по атомной бомбе или нанотехнологий, и даже еще круче. И должен это возглавлять кто-то из первых лиц. Потом все затихло. А через некоторое время без всякой единой стратегии и концепции всплыли какие-то отдельные глобальные проекты по ядерной медицине, возглавляемые ФМБА и проекты модернизации оснащения онкологических учреждений, возглавляемые главным онкологом. Но все делается не по уму и не по науке, следовательно, «деньги на ветер».

Ред. Наверняка вся эта техника касается не только онкологических пациентов. Правильно? Для каких других отраслей была бы польза?

В.К. Конечно. Если взять на круг, то атомная медицина, включая лучевую терапию, лучевую диагностику и ядерную медицину, обслуживает широкий круг заболеваний и практически 100% населения. Это только так кажется, что это что-то узкое.

Опубликовано на правах рекламы